Близость столицы и, следовательно, рынка сбыта имела большое значение для развития крестьянского хозяйства. В город поставляли молоко, мясо, картофель, ово­щи, грибы и ягоды, фураж, дрова и даже елки к Рождеству. Крестьяне на лошадях привозили в город и другие грузы, включая сырье для заводов и фабрик. Со своей стороны, город обеспечивал крестьянам дополнительный заработок зимой.  В те време­на они могли позволить себе покупать продукты, которых не давала северная природа: недостающее количество хлеба, фрукты, сахар, растительное масло… Для крестьян стали организовывать снабженческие и ссудные кооперативы.

В развитии культуры и формировании самосознания ингерманландского народа большая роль принадлежала лютеранской церкви. Она организовывала конфирмацион­ные и воскресные школы, обучала людей грамоте. Местные священники даже не венчали молодых людей, не умевших читать религиозные книги.

Первые светские школы в Ингерманландии появились в семнадцатом веке — для детей чиновников и священников. Обучение в них проводилось на шведском языке и латыни. Первая финская школа для крестьянских детей была открыта в 1785 году в деревне Колпино близ Гатчины. Позднее появились финские школы в других приходах и в Петербурге.

Существенным толчком для развития образования после отмены крепостного права стало открытие в 1863 году учительской семинарии в Колпине. Семинария готовила учителей, священников и органистов для церкви. По данным Эйно Карху, в 1913 году в Ингерманландии насчитывалось уже двести двадцать девять финских школ, где обучалось около восьми тысяч детей.С появлением местной интеллигенции и ростом числа грамотных крестьян возни­кла потребность в печатном слове на родном языке. И в 1870 году в Петербурге начинает издаваться первая еженедельная финская газета. За ней последовали и другие — «Ингерманландская газета», «Новая Ингерманландия», «Нева»…

После Октябрьской революции Финляндия и Эстония получили самостоятель­ность, в России началась гражданская война. Ингерманландия оказалась в центре событий. Из Эстонии выступали войска Юденича, финские войска нападали на Карелию и Карельский перешеек. Некоторые ингерманландцы были втянуты в эту борьбу на той или иной стороне, но беда состояла в том, что безвинно погибали люди, которые вообще не участвовали в ней. В 1918 году в деревне Кивеннапа финские офицеры расстреляли безоружного крестьянина, первого мужа моей матери Ивана Лавонена. Мой старший брат, восемнадцатилетний Матвей, отправившийся на поиски отца, тоже был расстре­лян. От рук финнов погибли многие другие крестьяне деревни Лембалово.

Швеция образовала на этой территории Ингерманландскую губернию, а король Юхана прибавил к своему титулу в 1581 году еще и титул Великого князя Ингерманлан-дского. Губерния под названием Ингерманландия существовала на европейских картах.

Новый период в истории Ингерманландии начался с завоевания этих территорий Петром в результате Северной войны в самом начале XVIII века. Ингерманландия стала одной из российских губерний, и теперь уже новый правитель ее, князь Александр Данилович Меншиков получил титул Ингерманландского. Вскоре (1708) указом Петра Великого к губернии присоеди­нили обширные территории, начиная от нынешней Эстонии и кончая Новгородской, Псковской, Тверской, Олонецкой и Ярославской губерниями.

В центре Ингерманландии строился город Святого Петра — столица Российского государства. Это обстоятельство имело огромное значение для дальнейшего развития региона, а также для судьбы его жителей. Из глухой шведской провинции Ингерманлан­дия превращается в столичную территорию, как бы пригород столицы. А в тысяча семьсот девятнадцатом году губерния получает название Петербургской. Слово же «ингерманландский» еще долго сохраняется в названии российского военного корабля и гусарского полка.

Быстрое строительство и развитие столицы Петра привели к большим переменам на всей территории Ингерманландии. Выселялись сотни деревень, на месте которых строились новые поселения с величественными дворцами, парками, прудами и систе­мами фонтанов. Так появились города Царское Село, Павловск, Гатчина, Красное Село, Стрельна, Ропша, Петергоф, Ораниенбаум и другие. В этих же местах располагались казармы для гусарских, драгунских, пехотных полков.

Строительство дворцов, парков, искусственных водоемов существенно меняло ландшафт этих мест. Сюда завозились неведомые до тех пор птицы — фазаны, лебеди, разводилась озерная рыба лососевых пород.

Для местного крестьянства присоединение региона к России означало принятие тягот крепостного права, которых оно не знало при шведском владычестве. Блеск богатейших дворянского и купеческого сословий контрастировал с нищетой крепостных крестьян, работавших на помещичьих полях и небольших участках, выделенных им в соответствии с правилами общинного землепользования. Общинное землевладение сохранялось и после отмены крепостного права, до конца XIX столетия.

Первый удар — так называемое раскулачивание более или менее зажиточных крестьян в 1930 — 31 годах. По данным исследователя Тойво Флинка, в процессе раскулачивания были вывезены в отдаленные места 18 тысяч ингерманландцев. В моей памяти сохранились события тех лет. Людей вывозили без предупреждения, зачастую ночью, причем выселяли не только зажиточных крестьян, которые в свое время пользовались наемной рабочей силой, но и таких бедняков, как Матти Пекки из нашей деревни Мустылово, который имел всего два гектара земли, двух коров, лошадь и пятерых малолетних детей. Крики, плач оглашали деревню. Остававшиеся пока бедняки несли отъезжавшим кто что мог одежду, посуду, продукты…

Вывезенные крестьяне распределялись по разнарядкам НКВД туда, где требова­лась даровая рабочая сила: на торфоразработки, в Хибинские горы для добычи апати­тов, в засушливую Среднюю Азию, где организовался хлопководческий совхоз «Пахта-Арап». Состояние здоровья людей во внимание не принималось. Мою сестру Любу вместе с мужем Семеном Хусу вывезли в Мончегорскую тундру и зимой поселили в палатке, где сестра через два месяца родила и тут же потеряла ребенка. Условия труда были ужасными, ни одеждой, ни приличным питанием выселенных не обеспечивали. Среди них стали быстро распространяться эпидемические заболевания. Люди, без всякой вины, оказавшиеся в непривычных климатических условиях — то слишком холодных в тундре, то слишком жарких в Средней Азии, то просто в торфяных болотах без соответствующей одежды и обуви, — болели и умирали.

Второй удар по ингерманландскому народу был нанесен в 1936 году. Из пригра­ничных деревень Карельского перешейка — Мустылово, Хипелимяги, Коркеамяги, из всего Лембаловского района, Мийкула и многих других сел (всего около ста) — были вывезены все, до единого человека.

Только теперь нам стало известно, что эта и предыдущая акции были заранее спланированы. Еще четвёртого марта тысяча девятьсот тридцатого года бюро Ленинградского обкома ВКП(б) приняло решение о выселении местного населения из пограничной полосы, чтобы «обеспечить безопасность границы рядом с Ленинградом». Местным населением на границе с Финляндией были ингерманландские финны, жившие там в течение многих веков. Тем самым было нарушено обязательство советского правительства, данное Финляндии в связи с заключением мирного договора в 1920 году, сохранить условия национально-культурного развития ингерманландских финнов.

25 марта 1935 года поступило распоряжение НКВД СССР об очистке пограничной зоны Ленинградской области и Карелии от кулаков и антисоветских элементов в порядке репрессии. Под эту чистку попали все жившие там ингерманландские финны. Бедняки и середняки стали кулаками и антисоветскими элементами.

Нас выселили в мае 1936 года. На вопрос, почему нас прогоняют из своих домов и со своей родины, чиновники НКВД отвечали: «Вывозим подальше от войны». Начиная с 1932 года здесь шло строительство долговременных огневых точек, дорог и других сооружений. Готовились к войне.

Мне тогда было 14 лет, я учился в 7-м классе лембаловской неполной средней школы, но мне не разрешили остаться даже на два месяца, чтобы закончить школу. Мой отец Николай Степанов был тяжело болен, уже три года он страдал туберкулезным менингитом. К весне болезнь обострилась, отца нельзя было трогать с места, но на просьбу оставить нас с отцом дома нам ответили отказом. Драматическая коллизия разрешилась сама собой: отец скончался 3 мая. Похоронили его на лембаловском кладбище 6 мая, и в тот же день, попрощавшись с отцом, мы простились с домом и родиной навсегда.

На станции Васкелово нас погрузили в товарные вагоны и повезли неизвестно куда в обход Ленинграда. Через несколько дней остановились на станции Уйта, в пятистах километрах от Ленинграда в направлении Вологды.

В наших покинутых деревнях оставались исправные дома, колхозные хозяйствен­ные постройки, которые впоследствии не заселялись и не использовались. А после войны их просто не стало. Оказавшись в родных местах через 22 года, я увидел поля, заросшие травой и деревьями, засоренные колодцы. Так же выглядели бывшие села Лембаловского района и в мой более поздний приезд, осенью 1991 года, спустя 55 лет со времени депортации коренного населения.

Что ожидало нас в Вологодской области? На станции Уйта нас встречали колхозни­ки на подводах-телегах, запряженных слабенькими лошадьми. Привезли в село Нижнее, где расселили в заброшенных домах по две-три семьи в каждом. На бедных песчаных почвах колхоза шли весенние полевые работы. Мне велели идти в лес, где пасутся лошади, поймать одну, запрячь и начинать бороновать поле. Этим я исправно занимал­ся до конца пахоты. Потом послали сплавлять лес на реке Колбе. Там я и работал, пока не уехал учиться во Всеволожский финско-эстонский сельскохозяйственный техникум, что в Ленинградской области.

В те времена, как известно, колхозники не имели паспортов и были фактически собственностью колхозов, как когда-то крепостные — собственностью помещиков. Несмотря на это, некоторые люди, в основном молодые, все же выезжали на свой страх и риск из мест ссылки, возвращались в Ингерманландию и, если везло, поступали там на учебу или устраивались работать.

В 1937 году пришла новая беда: в местах ссылки многие мужчины были безвинно арестованы НКВД. Как правило, они пропадали на веки вечные, оставляя многодетные семьи в горе и нищете. Так бесследно исчезли в недрах НКВД Пекки Иван, Пекки Матти и многие другие крестьяне нашей деревни.

Их семьи были вынуждены бесплатно работать на фермах колхоза. Жена моего погибшего на войне брата Семена — Катерина Левонен, оставшись одна с пятерыми детьми, задаром проработала на ферме телятницей 25 лет.

Третий тяжелейший удар был нанесен советским правительством по народному образованию и культурной автономии ингерманландцев в 1937 — 38 годах. В Ленин­градской области были закрыты все учреждения культуры на национальном языке: школы, училища, техникумы, финский факультет пединститута, дома культуры, в том числе ленинградский финский Дом просвещения и его театр. Были прекращены издание газет и выпуск радиопередач на финском языке, закрыто финское издательство и все финские церкви. Шли повальные аресты деятелей культуры, учителей, специалистов — в том числе эмигрантов из Финляндии, прибывших в СССР после поражения революции 1918 года в Финляндии, а также в годы экономического кризиса. Среди них был муж моей сестры Франс Хавулинна —  высококвалифицированный столяр и охотник, препо­даватель нашего техникума Лейно и многие другие.

После трех курсов моего обучения во Всеволожском техникуме наше агрономи­ческое отделение было переведено в беседский техникум Волосовского района, что в западном районе Ингерманландии. Здесь вместе с нами учились эстонские и русские студенты.

Летом 1940 года я окончил его и был направлен на работу агрономом-семеново­дом плюсского районного отдела сельского хозяйства Ленинградской области. После нескольких месяцев работы меня призвали в армию — в город Ровно, неподалеку от польской границы.

Не успели некоторые «возвращенцы» устроиться в родных местах, как весной 1947 года последовал новый тяжелый удар по ингерманландскому населению.

7 мая 1947 года Совет Министров СССР издал распоряжение о запрете для финнов поселяться в местах прежнего проживания, в Ленинграде, а так же области. На основа­нии этого вердикта все вернувшиеся из ссылки и репатриированные из Финляндии ингерманландцы должны были снова покинуть исторические места своего поселения в течение 24 часов. Но если раньше голодных и больных ссыльных вывозили в Сибирь за казенный счет, то теперь каждый должен был находить собственные средства. В паспортах ставилась отметка о запрещении жить в Ленинграде, в области, а также в Эстонской ССР.

Кстати, в Эстонии обосновались к тому времени тысячи ингерманландцев, кото­рые были там нужны как рабочая сила для восстановления хозяйства республики, но и эстонское правительство ничего не сделало для спасения их от высылки.

Мою многострадальную семью снова постигла участь изгнанников. Теперь они следовали в Карелию.

Сестра Хилма и ее муж — кузнец Рейно Пелконен с двумя маленькими детьми устроились было работать в совхозе в районе Кекегольма, но тут снова пришло распо­ряжение: выслать их еще дальше, поскольку Кекегольм присоединили к Ленинградской области, а 26 ноября 1948 года Президиум Верховного Совета СССР издал еще один кощунственный указ — «О поселении навечно репрессированных народов и запрете выезда из ссылки». Дальше ехать было некуда.

Настали новые времена, и вопрос о возвращении в родные места репрессирован­ных и депортированных народов зазвучал во весь голос. Но об ингерманландцах словно забыли. Наш народ не упоминается в документах по национальным проблемам.

На Украине реабилитируют бывших бандеровцев, на совести которых много крови. В Прибалтике возвращают имущество лицам, которые с оружием в руках боролись против властей. В чем виноваты ингерманландцы? Почему им не возвращены их отнятые дома или не возмещена их стоимость?

Почему на Карельском перешейке, в бывшем Токсовском районе, безлюдны большинство деревень? А ведь эти места по красоте, бывало, сравнивали со Швейца­рией! Почему никто не живет в Лембалове и в расположенных за ним деревнях?

Почему не восстанавливаются культурные учреждения ингерманландцев, кото­рые действовали до 1937 года?

Известный борец за восстановление прав ингерманландского народа Тойво Флинк еще в 1989 году писал в газете «Советская Карелия» о плане развития культуры и материальной поддержке ингерманландского народа. Якобы такой план был передан двум президентам, Михаилу Горбачеву и Мауно Койвисто. Однако он увяз, видимо, в бюрократическом болоте. Во всяком случае, о нем ничего не известно.

Разве не имею я права спросить, где мой дом в деревне Мустылово, откуда меня насильно вывезли 6 мая 1936 года? Верните мне его. Где отцовский земельный участок, который он своими руками расчистил от леса и распахал?

Все это больно и обидно. Но страшнее всего то, что ингерманландцы утратили свою культуру и язык. Мне довелось встречаться в Ленинграде с ингерманландцами, которые пережили блокаду, прошли сибирскую ссылку, вернулись, но совершенно забыли родной язык.

Вопросы о воссоздании финских школ, библиотек, клубов, книгоиздательства и газет в местах компактного проживания ингерманландцев до сего времени не только не решены, но и не подняты. В результате, по данным хельсинкской организации «Инке-ринлимито», за последние годы более семи тысяч ингерманландцев эмигрировали в Финляндию. И это в то время, когда в самой Ингерманландии, например, на Карельском перешейке, прекрасные земли пустуют с 1936 года. «Финляндия объявила, что все ингерманландские финны могут вернуться на родину своих пращуров и получить там права гражданства. И люди поехали, потому что на родине отцов и дедов их не принимают и несуществующей вины с них не снимают», — писал Э.Карху.

Но разве в этом выход из положения? Каждый народ должен иметь возможность свободно жить и полноценно развивать свою культуру на исторической родине, но для этого ему нужна помощь и поддержка тех, кто имеет власть.

Другим бедствием для ингерманландских крестьян стал военный коммунизм, давивший экономическое развитие хозяйств. Многие, если была возможность, уходили в Финляндию и Эстонию.

Обстановка несколько улучшилась после заключения мирных договоров с Эсто­нией в феврале 1920 года и Финляндией в октябре того же года. Тринадцать деревень образовали эстонскую Ингерманландию. Однако предложения Финляндии об установ­лении ингерманландской автономии на всей территории Ингерманландии российской стороной приняты не были. Вместе с тем официально было заявлено, что ингерманлан­дцы получат все права национального меньшинства, в том числе местное самоуправле­ние и культурную автономию. Эмигрантам обещали амнистию.

В полном объеме эти обещания не были выполнены никогда, хотя в годы нэпа положение в экономике и культуре ингерманландских крестьян и всего населения заметно улучшилось. Была проведена земельная реформа и увеличены земельные наделы беднейшему крестьянству. Например, моему отцу к его единственному гектару добавили еще один. После отмены продразверстки крестьяне стали умножать поголовье скота. До начала коллективизации даже самые бедные семьи в нашей деревне имели по 3 — 4 коровы, а в более крепких хозяйствах держали по 10 — 12 голов. Скот выпасали в лесу, сено косили на лугах. Со сбытом проблем не было. Петроград покупал молоко и молочную продукцию всю без остатка, успешно продавались здесь картофель и овощи, грибы и ягоды, дрова и сено.

В тот период благоприятные сдвиги произошли и в культурной жизни. Во всех сельских местностях открывались начальные школы на финском языке, а с 1929 — 30 годов — и неполные средние. Одна из них начала работать в 1933 году в Лембалове, в бывшем помещичьем имении, туда я и поступил. Обучение проводилось у нас на финском языке, русский преподавался как предмет, а с шестого класса мы начали изучать и немецкий.

В первое время учительский состав комплектовался из выпускников ленинград­ского финско-эстонского педагогического техникума, позднее учителей с высшим обра­зованием стали готовить на финском факультете ленинградского Педагогического института им. Герцена.

В конце двадцатых годов в Ингерманландии было открыто еще одно учебное заведение для детей из национальных меньшинств — финско-эстонский сельскохозяй­ственный техникум в Рябове, близ Всеволожского, где мне довелось учиться.

В Токсовском районе, в Рандолове, в начале тридцатых годов была открыта школа, где на финском языке обучали бухгалтеров, бригадиров-полеводов, заведующих фермами для колхозов, а в Ленинграде — финская партийная школа, которая готовила, главным образом, культработников.

При сельских Советах открывались клубы, в деревнях — избы-читальни, в район­ных центрах — дома культуры. В Ленинграде успешно действовал финский Дом просве­щения, а в нем — квалифицированная театральная труппа и оркестр. Именно там начался творческий путь скрипача Синисало и аккордеониста Суни, впоследствии известных деятелей музыкальной культуры Петрозаводска.

На финском языке выходило три газеты. Они, а также книги на финском языке печатались в Ленинграде, в типографии «Кирьяпая» на Полтавской улице, где работало и финское книжное издательство.

Русский город и ингерманландская деревня жили бок о бок, помогая друг другу. Так было бы и дальше, если бы в 30-е годы не начала осуществляться политика уничтожения ингерманландского села и его жителей.